Garage - Гараж игровой автомат играть бесплатно без регистрации

Несколько деревьев, тесной группой стоявших на берегу, укрылись за пестрой лентой, и каждое приобрело оттенок того цвета, какой пришелся против него. — приподнялся на колени Евсейка.— Вон уже на село набежала! Вот если бы я раньше догадался, пока она к селу подходила, тогда бы успел. Ее и на автомашине не догонишь, и посади тебя на самолет — все равно не поймал бы. А когда навстречу попался кто-то из здешних ребятишек, он придержал лошадь и настороженно спросил, будто разыскивал пропавшую корову: — Послушай-ка, у вас тут по улице радуга не проходила? Издали вся стая походила на обрывок черной нитки, которая, плавно изгибаясь над зубчатой стеной леса, то провисала качелями, то вытягивалась в ровную линию. Они снимали в передней пахнущие морозным ветром шубы и шапки, и Санька поливал им на руки из кувшина. По всему было видно, что кораблик находился в долгом и трудном плавании. Саньке даже не верилось, что в его руках такой необыкновенный корабль, он даже покраснел от счастья. Будто лето, поспешно улетая, случайно обронило одну из своих светлых страничек. Я нагнулся и выпутал из травы жестковатую кисточку душицы, усыпанную нежно-лиловыми венчиками. Летом же в густой зелени трудно высмотреть подходящий строй. Дед Проша вызвался показать место с хорошей лещиной. Голенища его резиновых сапог гулко шлепают по тощим икрам. А он все кружит и кружит, настойчиво и нахально сверля глазами пески и травы, камыши и тихую гладь воды. Было слышно, как под его ногами шуршала трава, хрустели ветки. По лесу тревожной волной, будоража листву, прокатился ветер. Потом что-то упало в котелок, всплеснув в нем воду. И когда случается быть на берегу реки, не премину после доброй ухи попить в тишине ночи чайку вприкуску. Тут же, в трех-четырех шагах, на берегу сооружают укрытие от дождя шалаш или землянку. Укладывая рюкзак, он давал мне последние наставления: — Не забывай о прикорме. Потому и привадой называют, что к ней рыбу приваживают. А вместо той, на которой любил сидеть зимородок, воткнул длинную ветку лозы. На фоне полыхающего заката отчетливо вырисовывалась сиротливая фигурка птички. Уклейку — эту вездесущую крошечную, не больше пальца, рыбешку, считают самым веселым и беззаботным существом в наших среднерусских речках. Повозка, съехав с пристани, бесшумно покатилась по сырой упругой луговой дороге. В лугах поскрипывал коростель, и было похоже, будто не птица кричит, а какой-то полуночный плотник пилит тупой ножовкой сухую упругую дранку. Я, милок, семь годов в Балтийской эскадре прослужил, полсвета обошел, в Цусимском сраженье участие принимал. — Да уж слыхали,— буркнул рыжий.— На угольном складе плавал. Да меня, можа, командующий к «Георгию» хотел представить. Ну мы, значит, и остались барахтаться посеред моря-океана. Путаясь в полах дождевика, он подошел к коновязи, размотал вожжи, зачем-то пнул раз-другой сапогом переднее колесо, потом подобрал с земли клевер и сложил его в телегу. Евсей передал мне плащ, которым укрывался его брат, и мы поехали. И, может быть, оттого, что радуга была так близко, она казалась необыкновенно яркой и широкой. Потому что, когда мы въехали в село, он пристально осматривал стены хат, по которым прокатилась цветистая полоса радуги. Санька глядел вслед птицам долго и завистливо, как гусенок с перешибленным крылом. Никакой реки он не увидел и смущенно сказал: — Ее снегом замело. Санька еще издали замечал в поле рыскающий луч света, который отбрасывала фара, и, радостный, бежал домой: — Мам, едут! Это был трехмачтовый кораблик с килем, форштевнем, каютами, бортовыми шлюпками. Где-то он плавал, гонимый ветрами, встречал закаты и восходы, боролся с непогодой, какие-то видел берега… Вот ведь как бывает в природе: уж и октябрь на исходе — глухая пора дождей,— и совсем где-то рядом затаилась зима,— и вдруг на границе нескончаемых осенних дождей и зимней вьюги затерялся такой светлый, праздничный денек! Зимой до орешника не доберешься: метровые сугробы по кустам наметены. У орешника такая особенность: начинает ронять лист с самых высоких побегов. » За ее болтовней не заметил, как и на человека наехал. И хотя нарушен не мой покой и мне решительно ничего не угрожает, но почему-то тоже становится неуютно от повисшего над землею черного силуэта… Мы молча глядели, как по углям пробегали последние огненные судороги. Я остался сидеть у костра и, вытянув шею, прислушивался к удаляющимся шагам товарища. — сердито сказал он.— Возьми в моей сумке клеенку, накройся. Так мы пили по очереди, экономно откусывая сахар и смакуя каждый глоток чудесного напитка, изгоняющего дрожь и щенячье желание скулить. Мы выкупались в реке, смотали удочки и бодро зашагали домой. И то ли оттого, что я впервые возвращался домой с такой добычей, или потому, что я наконец-то «хлебнул» ракитового чая и отныне мог считать себя бывалым рыболовом, только мне снова захотелось горланить и кувыркаться. Я теперь хорошо владею искусством варить настоящий рыбацкий чай. Забивает в дно реки у берега полукрутом колья, оплетает их лозой, а пустоту внутри засыпает землей. Особенно когда рыбак обложит приваду зеленым дерном, а забитые колья пустят молодые побеги. На тихой предвечерней воде заходили круговые волны, удивившие одураченного ястреба. Отвел лодку к мельнице для присмотра, уложил в заплечный мешок вещи, смотал удочки. Я снял кепку, помахал моей царевне и от всей души пожелал отыскать серебряный ключик. Я больше не возражал, боялся обидеть гостеприимного старика. Где-то, должно быть в луговом болотце, укутанном туманом, нехотя, будто сквозь сон, квакали лягушки. Тряся перед самым лицом рыжего клокастой бороденкой, в которой застряла рыбья косточка из ухи, он зашипел гусаком: — Ах ты, ядреный якорь, загни тебя в котелку! — Угольной глудкой трубу сбил на японском броненосце,— пояснил кто-то из темных сеней. Дед растерянно развел руками, ошалело повертел головой, потом хлопнул себя по коленкам и тоже захохотал: — Ведь придумают, черти окаянные! — Ну, значит, шарахнули по нашему «Илье Муромцу» торпедою. Гляжу, наше корыто выпустило из нутра пар и развалилось пополам. Увидев хозяина, она шевельнула сизыми отвислыми губами, будто спрашивая: «Скоро ехать-то? Евсей, видимо, решил, что и в самом деле ожидать нечего. Телега запрыгала на рельсах, потом покатилась по мощеному спуску вниз, опять в непролазное месиво раскисшего чернозема. — спросил Евсейка, будто извиняясь за то, что его родные места выглядели сейчас так уныло.— Благодать у нас какая! Она выходила откуда-то из прибрежных кустов и, сделав широкий, будто проведенный гигантским циркулем, полукруг, упиралась другим концом, километра за три, в сады какой-то деревеньки. А такой пышной и праздничной, как эта, не приходилось видеть даже летом. Ее концы упирались в землю не далее как в километре. Кажется, Евсейка не понял моих объяснений или не хотел верить в них. Гуси всегда летели в одну сторону: из-за домов наискосок через реку и поле к далекому лесу. Санька забрался на стул, растерянно оглядел пестрый лист. Утром Санька выбежал на улицу и внимательно оглядел снег. Так они уезжали каждое утро и возвращались, когда становилось совсем темно. Тут я тебе одну штуку привез.— Дядя Сергей порылся в машине.— На-ка, держи! Санька держал в руках кораблик так осторожно, будто это было живое существо, живая, трепещущая птица. И совсем не удивительно было слышать, как где-то в траве стал настраивать свою скрипочку кузнечик. Шишкина В пору листопада я хожу в лес запасать удилища из лещины. Смолкла, не тенькает в куге камышевка, куда-то незаметно увела свой шумный выводок утка. Убежать он никуда не мог, разве только в столовую незаметно прошмыгнул. Не меньше часа всей семьей лазали на четвереньках по полу, по нескольку раз заглядывая во все углы. — А хворост-то весь пожгли,— сказал он, шаря рукой в том месте, где был сложен сушняк. Так хорош, что я глотнул еще два раза и только потом передал котелок. Но буквально на секунду раньше зимородок голубой стрелой вонзился в воду. — Что было, то было,— согласился Маркелыч, подсаживаясь снова к самовару. Тот неторопливо поставил блюдечко на стол, смахнул с груди крошки от бублика и удивленно посмотрел на меня. У коновязи, склонившись над недоеденной охапкой клевера, безропотно мокла Евсеева лошадь — рыжая, в белых заплатах кобылка. Пегашка приняла это на свой счет, налегла на упряжь, забряцало колечко на дуге, отсчитывая торопливые лошадиные шаги. От нечего делать я следил, как дождевые капли, появляясь на верхнем краю капюшона, катились вниз, нагоняя друг друга, сталкивались, а слившись и окончательно отяжелев, шлепались ко мне на колени. Проснулся я оттого, что кто-то дергал меня за рукав. Вверху же, над ликующей долиной Тускари, висела радуга — огромная, расцвеченная пестрыми лентами арка. — Все равно…— И я стал объяснять Евсею, почему мы не догнали радугу. И сыпались на землю их сдержанные, озабоченные вскрики. Протирали рукавичками окна, почтительно притрагивались к алой лопасти пропеллера, пролезали под днищем. Санька с любопытством следил за их непонятным занятием. — сказал дядя Сергей.— Покажи-ка нам на карте свою реку. Мотор завыл, в окна швырнуло снегом, и вскоре был слышен лишь отдаленный рокот, который постепенно совсем истаял. С обрыва было видно, как лыжни сбежали по крутому спуску на реку, пересекли ее поперек, выбрались на тот берег и ровными голубыми линиями умчались по чистому снегу к далекому лесу. » — думал Санька, щурясь от солнечной белизны и силясь проследить как можно дальше стремительный росчерк лыжни. Ну что ж, и это неплохой подарок для моей доброй старушки. Я присел на пень, снял кепку, подставив голову теплу и свету, и набил свою трубочку. А теперь, отогревшись, неловко, скачущим полетом запорхала над поляной. «Валялось,— соврал я,— подобрал, чтобы не пропадало». Только посмотрел стылыми ледышками, покачал головой и заковылял прочь. Плёс затих, затаился под этим неслышным скольжением недоброй птицы. Мы с сыном сидели на полу и, недоуменно глядя друг на друга, гадали, куда запропастился ежик. И опять мы вступали в сумрачный и гулкий коридор плотно стоящих древесных стволов, голых почти до самых верхушек. Мир разделился на две части: одна — маленький освещенный пятачок с костром посередине, все остальное черное небо, черная вода, черный лес. Когда доели картошку, Алексей достал из сумки котелок и зачерпнул им из речки воды. Чай пах дымом, горелым деревом, вязал язык, немного горчил, но все-таки был удивительно вкусен. Посидела, посидела моя царевна на удочке, тоненько пискнула, будто всхлипнула, да и полетела вдоль берега, часто махая крылышками. Злая колдунья послала на мою царевну смерть в облике пернатого разбойника. Я видел, как в воздухе мелькнули в молниеносном ударе когтистые лапы хищника. Расскажи лучше, как тебя японцы по заднему месту секли. — Экий ты, Афанасий, раскоряка: на дерево не можешь залезть. За ним сидел низкорослый человечек в дождевике с откинутым капюшоном, из-за которого виднелась стриженая макушка. Мелкие бусинки пота высыпали на его чуть вздернутом носу. Мне нужно было в Свободинскую МТС, как раз в те фетовские места, и я спросил паренька, не ходят ли туда машины. Мы выпили еще по стакану чаю, потом Евсейка отправился посмотреть погоду. Полынь, высохшая за лето, после дождей настоялась влагой, размякла и остро пахла. — сказал возница, втягивая носом душистую горечь, и стегнул по траве кнутом. Вспыхнула бегучим пламенем придорожная лесополоса, рассыпанной ртутью дождевых капель засверкал широкий луг, а за ним на той стороне, на крутом косогоре, пожаром загорелись окна большого особняка. А они то резко темнели, когда пролетали под влажно-белым весенним облаком, то вдруг сами ослепительно белели чистым, обдутым ветрами пером, когда окунались в солнечные лучи, в голубое бездонное разводье между облаками. Приходится подчиняться.— У нас теперь квартиранты на постое,— сказал Санька.— А это их машина. Вечером дядя Сергей и Степан Петрович расстелили на столе большую карту, всю исчерченную кривыми, причудливыми линиями, и стали вымерять что-то блестящим циркулем и помечать цветными карандашами. Яркий свет полоснул по окнам, и на миг стали видны до последней прожилки морозные веточки на стеклах. Потом нашел еще такой же счастливый пень, еще и вскоре пожалел, что не взял с собой корзины попросторней. И не подумаешь, что по этому голубому небу с высоко плывущими перьями прозрачных облачков только вчера ползли косматые серые тучи. Вон с березового пня слетела бабочка, темно-вишневая, со светлой каемкой на крыльях. Она выползла из своего укрытия на солнце и грелась на теплом срезе дерева. Полушубок в заплатках, из дыр не овчина, а вроде как мох торчит. Прикинул я: наша деревня напрямик будет, значит, Сухой Дол по левую руку. Поклонился старичок, а сам на срубленное дерево глаз скосил. Мы, тогда еще мальчишки, вот как этот кулик, с неосознанной тревогой вглядывались в небо, такое же ясное и привычное. Он больше не суетится над шахматной задачей моих следов, он замер и, вскинув голову, вглядывается в небо. Иногда над темной болотной зеленью вспыхивали огненно-желтые факелы цветущих ирисов. — спрашивал я, все время отставая от своего товарища. Лес шагнул к самому огню и остановился, задумавшись и распростав над костром черные лохматые лапы своих ветвей, будто грея их. Я заискивающе поддакивал, обрадованный разговором, который хоть немножко рассеивал ночные страхи. Да и сами мы походили на полинезийцев — голые, с растрепанными мокрыми волосами, с разрисованными печеной картошкой лицами. — Сни-м-м-май к-ко-телок,— в ответ защелкал чубами Алексей. Я подул на воду, сгоняя сор к другому краю, и тоже отхлебнул. Вот и летает она над рекой, грустная и скорбная, ищет и никак не может отыскать заветный ключик. Ястреб уже вытянул вперед голенастые ноги, распустил веером хвост, чтобы затормозить стремительный разлет и не промахнуться… Хоть бы, думаю, смерть геройскую принять, а то так — ни за понюшку табаку.

Игровые автоматы играть онлайн ягодки

Среди всей этой весенней суматохи слышно, как на той стороне улицы, у ворот промысловой кооперации, толстенький, хрустящий хромом Степан Степаныч посылал своего сторожа разорять грачиные гнезда. Я попросил себе чая и направился к дальнему столику. Он с деловым усердием дул на блюдечко, покоившееся на растопыренных пальцах. Дождь все еще не переставал, хотя уже измельчал и обессилел. За околицей дорога раздваивалась, лошадь сама свернула влево и, выбирая путь полегче, пошла не промеж разъезженных и залитых грязью колей, а по обочине, густо поросшей осотом и полынью. Его золотистые лучи-ресницы простерлись над мокрой, озябшей землей и своим прикосновением вновь вернули природе смытые дождями краски. — рассердился Евсейка.— Был тут и не видел.— И маленький возница в сердцах хлестнул вожжами пегашку. Санька сидел на перевернутой лодке и, запрокинув голову, тянулся глазами к этим большим усталым птицам. Ничего не поделаешь: машина стояла перед Санькиным домом. Я осторожно срезал их все сразу, не разъединяя, и положил в кузовок. Чьи-то невидимые глаза, чей-то разбойный замысел кружат над мирными берегами. Память воскресила зловещую букву «Т» над растерянными и беззащитными улицами. Местами под ногами чавкала вода, суходольные растения сменялись зарослями стрелолиста и осоки, среди которых виднелись бело-розовые цветы ядовитой частухи. Вскоре на песчаной косе вспыхнул и весело заплясал огонь, от которого еще больше загустели сумерки. И вот уже в полосу света шлепнулось черное извивающееся тело соменка. Алексей посадил соменка на кукан и опустил его у берега в воду. Алексей, не остывший от возбуждения, рассказывал, как он подсек, а потом выволок соменка. Дождь усилился, гулко и четко забарабанил по клеенке. — Давай, братуха, плясать, а то позамерзаем к чертовой бабушке. Мы вскарабкались по мокрой глине на кручу и ощупью, боясь напороться на торчащие сучья, побрели в чащу. Зато, вернувшись с охапкой дров, мы с наслаждением отогревали свои закоченевшие тела, чуть ли не давая пламени лизать наши животы. В посветлевшем лесу мы наломали ракитовых веток и разложили такой костер, какой разжигали в старину полинезийские дикари в дни своих самых торжественных праздников. В котелке плавал уголь, подпаленные листья и еще какой-то мусор. А печальна царевна-птица оттого, что баба-яга забросила в реку серебряный ключик, которым отмыкается кованый сундук. Овладев этим словом, царевна-птичка снова станет царевной-девушкой. Я сидел у шалаша, греясь на солнце после едкого утреннего тумана. В тот же миг над камышами быстро-быстро замахал крылышками зимородок. — вырвалось у меня.— От такого разбойника на крыльях не спасешься. Слишком верна была добыча, чтобы отказаться от погони. Забагрили нас, как рыбу, выволокли — да и в темный отсек. Зима отступила в сады, укрылась за сараями и заборами и только по ночам осмеливалась на вылазки, перехватывала морозцем ручьи, эти неутомимые связные весны. Одержимо, разноголосо дудели автомашины, наверно оттого, что улицы полны народу. В маленьком зале пережидали ненастье несколько пассажиров и провожающих. Буфетчик погасил свет, в окна заглянуло запоздалое серое утро. Пока я дремал, откуда-то набежавший ветер расслоил на западе тучи, и к длинной, вполнеба, щели прильнул немигающий глаз солнца, будто желая подсмотреть: стоит ли ему завтра сиять или спрятаться еще на денек? Они толпились между двух узловатых корневищ, совсем как озорные ребятишки, выбежавшие погреться на завалинке. Она кружит над плёсом, недвижно распластав крылья, и, когда наплывает на солнце, по прибрежным пескам мелькает быстрая тень. Для меня же этот черный силуэт вдруг отпечатался вражеским разведчиком. Гигантские лопухи, под листьями которых можно укрыться от дождя, красноватые зловонные стволы болиголова, цепкие лозы дикой малины были густо оплетены хмелем, вьюнком и еще какими-то ползучими травами. Мне тоже не терпелось поскорей забросить удочку, но Алексей прогнал меня собирать хворост для костра. Над огнем, шарахаясь из стороны в сторону, проносились летучие мыши. Я ворочал головой, боязливо ловя непонятные мне ночные звуки. Дым, словно собака, то ласкался к нему, то лез в мое лицо. Но отодвигаться подальше, в холодную темень, не хотелось. Алексей мгновенно вскочил на ноги, шмыгнул в темноту и затаился у берега. Алексей рванул удилище, вода под берегом заплескалась. Ели с аппетитом, пачкая лица обгорелой кожурой и хрустя запеченными корками. Целое озеро ледяной воды, скопившееся на клеенке, хлынуло на головы. Будто затем только и лил, чтобы промочить нас до нитки, дождь постепенно стал утихать. А когда огонь грозился снова погаснуть, оставляли рубахи у костра на полке и голые шли в лес, под холодный душ дождевой капели. Я достал свой сахар, заранее откусил от него маленький кусочек и принял в озябшие ладошки закопченную посудину. Он вскинул на плечи рюкзак, поправил сбитую лямкой кепку и вдруг взял меня за рукав: — Да, чуть не забыл. Одежда на птичке так и осталась царская: из золотой парчи и голубого атласа. Он, видно, и не заметил, что на привале появился новый хозяин. Они уже покинули родную реку и тронулись в далекий и трудный путь. Хищник стремительно мчался к реке, прижав к бокам свои сильные крылья. Но, увлеченный преследованием, ястреб не обратил на меня внимания. Рушились, подточенные солнцем, снежные валы и крепости, воздвигнутые ребятишками, в лужах терпели бедствие бумажные флотилии, дымились очищенные от снега крыши; невесть когда появившиеся грачи, словно минеры, озабоченно прощупывали длинными белыми носами побуревшие дороги. Не разбирая, я пошел напрямик по одной из этих световых дорожек. Крупные капли, срываясь с карниза, хлестко разбивались о бронзу, отчего колокол чуть слышно звенел, будто жаловался на непогоду. Он рассказал, что возил к поезду брата, который приезжал в отпуск с целины. — Давай, знаешь…— задумался он.— Давай назовем вот как… На одном из них я обнаружил веселую семейку рыжих тонконогих опят. Я оглядываю небо и замечаю в ясной полуденной синеве черную букву «Т». Сейчас бы эти сомята, величиной чуть побольше столовой ложки, вызвали чувство жалости к ним. И вот однажды, снимая с крыши сарая связку удилищ, Алексей крикнул: — Айда, скажи матери, что, мол, Алешка берет тебя на рыбалку. Растения, будто наперегонки, тянулись кверху, стараясь оттеснить друг друга, вырваться на простор, к солнечному свету. Потом достал из сумки колокольчик, сделанный из обрезка гильзы от охотничьего ружья. Ночью поплавков не видно, поэтому о поклевке должен оповестить сторожок. Он выкапывал из углей картошку, накалывал ножом, пробуя, не испеклась ли, и готовую зарывал в холодный песок, чтобы немножко остыла. Я вспомнил про кусочки сахара в кармане и сказал: — Я свой сахар съем, ладно? Вдруг жерди, воткнутые в обрыв, наклонились, и все наше шаткое сооружение рухнуло. Боязливо, пять за пядью ощупывал я подножия деревьев, то и дело задевал тонкие стволы молодой поросли, и на меня каскадом сыпались холодные дождевые капли. Дрожа всем телом и окончательно потеряв дар речи, мы сушили над огнем мокрую и грязную одежду. О том, как ее заколдовала злая баба-яга и превратила в птичку-зимородка. Он уносил их в свою глубокую нору-темницу, вырытую в обрыве. По утрам над рекой больше не летали веселые ласточки-береговушки. После многодневной осады весна ворвалась в город и вела жаркие уличные бои. Через исхлестанную дождем лужу протянулись зыбкие отсветы станционного здания. Не нравятся мне эти морские орлы,сказал дядя Сергей. — Есть…— тихонечко, почти шепотом, проговорил Санька. Только к полудню я набрел на старую порубку, заросшую травами и древесной порослью, среди которой то здесь, то там чернели пни. На другой день, когда я снова пришел на этот плёс, крохали не улетели. Но он не повернул за сносимой течением птицей, а, не меняя направления, зашлепал дальше. Догнав птицу, спаниель схватил ее за крыло и, все так же высоко над водой неся голову, поплыл обратно. Он выбрался на берег рядом с моими удочками, положил птицу на песок и стал отряхиваться, обдав меня дождем холодных брызг. Кулик замирает, так и не опустив поднятую было для очередного стежка лапку. — Ведь не иголка же это,— возбужденно всплескивает руками сын.— А тысяча иголок сразу! Алексей уже ходил с ребятами в ночное и нередко приносил в своей холщовой сумке головастых скользких сомят. Ведь мне разрешалось ходить на рыбалку только днем, и обычной моей добычей были пескари и уклейки. Алексей осторожно, чтобы не уколоть пальцы, взял подсеченную головку колючки: — А знаешь, почему ее татаркой зовут? Редкие травы, блеклые и тощие, безнадежно тянулись вверх. Иногда коровьи следы выводили на открытые поляны, поросшие такими буйными травами, что шагавший впереди Алексей скрывался в них с головой, видны были только кончики удилищ, перекинутых через его плечо. Алексей осмотрелся и выбрал место, где обрыв сменился пологим песчаным спуском. Алексей размотал самую большую удочку, наживил воробья. Мы воткнули в обрыв две палки, привязали между ними клеенку и залезли под нее. Песок под нами намок, он лип к босым ногам, к одежде, неизвестно как попадал на зубы. Делать нечего: надо было становиться на четвереньки. И у меня стала складываться сказка про красавицу царевну. Как-то прилетела моя пичужка на приваду, как и прежде, уселась на удочку и стала думать свою думу горькую. Изредка он нырял в воду, но вместо заветного ключика попадались мелкие рыбешки. Вдруг с юга потянуло влажным теплом, отпотели окна в доме, и по стеклу, прокладывая путь сквозь матовую морось, побежала робкая струйка. Он давно ожидал, когда я, наконец, начну собираться. Трубач понимающе тявкнул густым, сочным баском, и в буфете зазвенела посуда. — Ну и дела,— покрутил головой Афанасий.— Пристал: лезь на дерево, да и все тут. Вот уже третьи сутки сыпал изнуряющий октябрьский дождь. В ответ паровозик жалобно свистнул, устало выдохнул пар, и мутные, в дождевых потоках, квадраты вагонных окон медленно проплыли мимо. Он никак не мог себе представить, какая она бывает, эта мечта. — спросил дядя Сергей.— Есть у тебя какое-нибудь самое большое желание? — Хочу поглядеть, как солнце просыпается,— смущенно пробормотал Санька. У каждого человека есть свое самое большое желание. Без него нельзя, вот так же, как чайке нельзя без крыльев. Лицо его стало серьезным, и только царапина на щеке и синее пятнышко от чернильного карандаша на нижней губе несколько не соответствовали параду. Вытирая рушником тарелку, она глядела то на дядю Сергея, то на своего сына, улыбалась, но губы почему-то дрожали, а глаза ее блестели так, будто она только что крошила сырую луковицу. На дне моего кузовка перекатывались всего три-четыре поздние сыроежки с темно-лиловыми широкополыми шляпками. А вчера на глухой лесной плёс за деревней Гуторово опустилась пара крохалей — пролетные гости с далекого севера. Вскоре спаниель был уже на том месте, где только что гуляла пара крохалей. Чанг встряхнул длинными лохматыми ушами, остановился, поводя носом, и круто повернул влево. Из кустов вышел хозяин собаки, грузный, круглолицый, с ежиком седых усов, он одет в короткий стеганый ватник, на ногах высокие болотные сапоги. Я воспользовался случаем, чтобы рассмотреть крохаля. Недоверие природы унижает человека По чистым пескам отмели проносится расплывчатая тень. — спросил сын и, не дожидаясь моего ответа, соскочил с кровати, побежал обследовать сапоги. Дело было давно, когда мне минул восьмой год, а моему соседу Алексею одиннадцатый. И верно, когда на пути встречались метровые, усыпанные острыми шипами кусты татарок, мы, поджав босые ноги, с гиком проносились над их красными шапками или с размаху подрубали комлями удилищ. В лесу даже днем было сумрачно от непроницаемого полога из веток и листвы мелколесья. — Лески не оборви,— предупредил Алексей, ступая на тропинку, протоптанную коровами. Над ним по самому краю вилась протоптанная рыболовами дорожка. Лес ронял на воду длинную тень, достававшую почти до противоположного берега, отчего река казалась глубже и таинственней. Охотясь за ними, то и дело плескалась мелкая рыбешка. Рядом, с корневищ, свисающих с обрыва, тоненькими струйками стекала вода. Казалось, она уронила что-то на дно и теперь, опечаленная, летает над рекой и разыскивает свою потерю. На пустынной реке, когда живешь так невылазно, каждому живому существу рад. Будто это и был тот самый ключик, который она так долго искала. Зимородок прилетал и прилетал и все был так же молчалив и невесел.

Игровой автомат Гараж бесплатно без регистрации играть Garage

— Видишь ли, это такая обязанность каждого человека. Оно, конечно, ядреная зима русскому человеку не в тягость. Иной раз ввалится в сени, на шапке сугроб, борода смерзлась, аж хрустит; постучит валенком о валенок у порога, хлопнет шапкой о колено и крякнет: «Ну и метет. И как только она царапнет, тотчас чайник на плите заскулит тоскливо, по-щенячьи. Зима надломилась лишь спустя несколько дней после равноденствия. Она сидела на ветке черемухи у окна и торопливо и возбужденно звала меня: «Ци-ци-пи, ци-ци-пи, ци-ци-пи! А синица все раскачивалась на ветке и неистово и громко, так что звоном в ушах отдавалось, выкрикивала радостное: «Ци-пи! Трубач увидел сапоги, вскочил с подстилки, запрыгал, застучал хвостом по стульям. Степан Степаныч плюнул и скрылся в воротах, а сторож, завидев меня, давнишнего знакомого, перебрался через полные воды и битого льда колеи на мою сторону и попросил табачку для, как он выразился, успокоения досады. Из классных окон, с высоты птичьего полета, открывается просторная речная долина с островками деревенских ракитовых кущ у дальнего ее края. Скрываясь в прибрежных зарослях разной кустарниковой всячины, она петляет у самого подножия обрывистого правобережья, на скате которого, в окружении дубов и кленов, и стоит Евсейкина школа. Я спрыгнул с подножки вагона в хлипкую предрассветную темень. И, послюнив карандаш, Санька старательно вывел на носу корабля большими печатными буквами: МЕЧТА. Санька поглядел на него и тоже прижал к бокам руки. Найти грибы в пестрой мозаике из опавших листьев — дело нелегкое. Я долго бродил по гулкому, опустевшему лесу, ворошил под кустами рогатинкой, радостно протягивал руку к показавшейся красноватой грибной шапочке, но она тотчас таинственно исчезала, а вместо нее лишь краснели осиновые листья. А позади слышу: «Шасть, шасть…» Благо, догадался лесину бросить. Да не в свою деревню, а в Сухой Дол и пришел с огнями… Уже давно оставила родную рощу звонкоголосая иволга. Их глубокие норы темнеют в опустевшем береговом обрыве. Она плыла легко и быстро, почти наполовину высунувшись из воды. Он приподнял за шею птицу, разглядывая рану на голове. Зелено-черная голова заканчивалась острым копьеобразным клювом. Величиной он был с хорошую крякву, только длиннее и уже ее. Но мясо невкусное, рыбой отдает,— пояснил охотник, присаживаясь и устало кряхтя. Вот ведь как получается: рядом бегает крошечная пичуга, и оттого, что она не считает тебя своим врагом, чувствуешь большое удовлетворение. — Папа, а не спрятался ли он в твой охотничий сапог? Я вам расскажу, как сам обучался этому необходимому искусству. Я был возбужден широким простором, быстрой ходьбой, тем, что нес настоящие удочки, доверенные мне Алексеем, предвкушением ночной охоты и множеством других неуловимых ощущений, которые у взрослых создают хорошее настроение, а у ребятишек вызывают неудержимое желание кувыркаться и горланить. Это еще когда татары на Русь нападали, они с собой колючки из далеких степей привезли. Издали их темные силуэты напоминали сказочных великанов и диковинных зверей. И точно такая же птичка, отраженная в воде, то летела навстречу, то вновь падала в синеву опрокинутого неба. Неудивительно, что я принял птичку за диковинную бабочку. И все смотрела и смотрела на струившиеся под ней темные воды реки. А она тут же взлетела, сверкнув чем-то серебряным в клюве. Разлеглась по полям свежей наметью, пушит инеем продрогшие леса, на окнах занавески из тонкой изморози развешивает, а узоры на тех занавесках все еловыми лапами да можжевеловыми ветками. И я все с большим нетерпением ожидаю перелома в природе: когда, наконец, всполошится все вокруг от хмельной радости обновления? Значит, ночью снег выпал, все прикрыл, нечем птахе поживиться. Оно было соткано из солнечного сияния и нетронутой белизны, и казалось, что сама весна прилетела на этом белом чуде. Зарядил фотоаппарат, вытащил из ящика болотные сапоги. Евсейке этой зимой минул десятый год, и ходит он в четвертый класс, который помещается на втором этаже фетовского особняка. Вместо ответа Санька порылся в кармане, достал огрызок чернильного карандаша и, взглянув на дядю Сергея, спросил: — Где писать название? — по-военному громко сказал дядя Сергей и вытянул руки по швам. Я углубился в лес, вырезал палку с вилочкой на конце и принялся разыскивать грибные места. Бреду по лесу, ноги вязнут, санки по брюхо проваливаются. Комната наполняется душным запахом грибов и сырой осенней земли. Первые палые листья запестрели на влажных дорогах, на тихих, потемневших водах речных заливов. Собака на миг остановилась, повела носом и вошла в реку. — вытирая платком лицо, ответил я.— Хорошая добыча! — А я, знаете, не особенно уважаю крохаля,— возразил охотник. Да в этом и нетрудно убедиться: накройте ухо ладонью, сложенной лодочкой. Иногда я выношу мой «музыкальный инструмент» во двор, подставляю под ветер, пытаюсь настроить с помощью песка, но пока это мне не удается. Когда же я оставляю раковину на столе, а сам выхожу в соседнюю комнату, то мне чудится, будто за приоткрытой дверью кто-то осторожно настраивает маленькую скрипку… В них уже успела набраться вода, и я вижу, как маленький кулик-песочник бегает от следа к следу и тычет в них длинным шильцем. Потом начинает пересчитывать следы в обратном порядке. Съел мясо, которое ежу положено, и молочком запивает… Поздно вечером улеглись и долго еще не спали, прислушиваясь, не зашлепают ли по полу лапки беглеца. В этом, пожалуй, главный секрет той прелести, какой славится среди рыболовов настоящий ракитовый чай. Встречный ветер обдавал нас пахучими волнами разомлевшего за долгий летний день разнотравья. — Тут толку не будет,— осмотрев берег, сказал он тоном знатока. Ниже по течению река, извиваясь, вползала в густые заросли лозы, черемухи, мелколистного клена, карагача, среди которых возвышались старые ракиты, иные — расколотые молниями, иные — со сквозными светящимися дуплами, с узловатыми наростами на стволах, с самым фантастическим рисунком кроны. В то же мгновение бабочка опустилась на крайнее мое удилище, сложила крылья и оказалась… Тонкий кончик удилища закачался под ней, подбрасывая птичку вверх и вниз, заставляя ее то вздрагивать крылышками, то растопыривать хвостик. Оливково-оранжевая грудка, темные, в светлых пестринках крылья и яркая, небесного цвета спинка, настолько яркая, что во время полета она блестела совершенно так же, как переливается на изгибах освещенный солнцем изумрудно-голубой атлас. Сколько я ни следил за ней, она ни разу не пошевели-лась, не издала ни единого звука. Уж и марту конец, а она и не думает раскланиваться. А загостившейся зиме намекает, что-де пора и честь знать: проводы с блинами устраивают, скворечники на шестах вывесят, а на колхозной усадьбе нетерпеливый тракторист запустит мотор и, окутанный грохотом, вслушивается во что-то, а у самого в глазах тоже удаль да лукавство. » Я выглянул в окно и зажмурился от яркости огромного многоярусного облака, повисшего среди начисто выметенного неба. » Я и без нее знаю, что теперь спать не приходится. Надо поспеть за нею, ничего не упустить в ее чародействе. В пятидесяти километрах от Курска, в поэтических верховьях речки Тускарь, где некогда вдохновенно творил Фет, живет мой приятель Евсейка. Я надеялся, что внезапно подкравшееся ненастье долго не задержится. Ведь впереди еще бабье лето — одна-две недели тихих солнечных дней с серебром летящей паутины, с ароматом поздних антоновок и предпоследними грибами. Она лишь побурела, закучерявилась, опаленная дыханием осени. В него когда-то ударила молния, осушила вершину, и теперь над его тяжелой, выкован-ной из бронзы кроной торчал обломанный сук, словно грозное оружие, поднятое для новой схватки. Бережно расправляю их и вкладываю между страниц тяжелой книги. Ходит по лесу осень, развешивает по кустам и травам хрустальные сети паутины, убирает в золото осинки и березки. Крохаль, что плыл первым, сверкнул белой подкладкой крыльев, торопливо снялся и полетел над рекой. Он только почему-то окунул голову в воду да так и поплыл вниз по течению. Показалась вислоухая голова спаниеля с белой пролысиной на лбу. Я видел немало диковинных заморских раковин — необыкновенных размеров, необычайной расцветки, удивительной формы. Говорят, что если такую раковину приложить к уху, то услышишь шум морского прибоя. Шумит раковина потому, что она помогает уху более чутко улавливать окружающие нас звуки. А эта, что лежит на моем столе,— скромная серенькая обитательница наших тихих речных затонов,— действительно обладает секретом. А чтобы чай получился именно ракитовым — чуть-чуть горьковатым, немножко вяжущим язык, чтобы он приобрел цвет палого листа, нужно разжигать костер ветками лозы или ракиты. До реки было километра два пути по заливному лугу, пестрому от цветущих трав. И вдруг, пускаясь в отчаянный галоп, Алексей загорланил: — За мно-о-ой! Когда пришли к реке, Алексей, будто вспомнив, что ему не к лицу в моем присутствии быть обыкновенным мальчишкой, каким он был на лугу, вдруг посерьезнел, нарочито сдвинул брови. Наступал знойный полдень — время отдыха и для рыбы и для рыболовов Вдруг над прибрежными зарослями осоки, часто-часто махая крылышками, промелькнула крупная яркая бабочка. Короткий, едва выступавший из-под крыльев хвост тоже придавал ей какой-то сиротливый облик. Не знаю, как в других краях, а в нашей стороне зима нынче не по совести застоялась. В день, когда по народному поверью зима с молодой весной силой меряется, всяк тайно желает, чтобы верх весна взяла. Заметив меня, гусь пригнул шею к траве и с угрожающим шипением двинулся навстречу. А он ударил крыльями по спицам, отскочил и снова ударил. Наконец гусенок вскарабкался на спину своего отца и замер. Перед ним открылся удивительный мир, полный сверкающих трав и солнца. И странно было видеть эти цветы в полумраке комнаты с заплаканными окнами. — А грибков-то нынче не запасли,— сказала тетя Оля.— Поди, теперь уж и совсем отошли. И верно, шла последняя неделя октября, все такая же сумрачная и нерадостная. Только дуб, что одиноко высился на самом краю леса, не сбросил своей листвы. Мы идем молча, и каждый несет в себе свою легенду: он — о лешем, я — о человеке. Я сваливаю под навес связку орешника, а на стол высыпаю собранные листья. ..» Поперек реки побежали вспененные дробью одна за другой две дорожки. Теперь она лежала на письменном столе, в картонной коробке с речным песком. Вернувшись с работы, я еще с порога спросил, не отыскался ли он. Когда из соседних кустов в спину пахнёт влажной прохладой и обдаст тело мелким ознобом, особенно приятно греть руки о кружку с горячим чаем, вдыхая аромат замечательного напитка. Семена могли в конском хвосте застрять, в походной кибитке, мало ли где. Мы вихрем налетели на колючки и с еще большим ожесточением сшибали им головы, изображая собой что-то вроде дружины Дмитрия Донского, преследующего разгромленное войско незваных пришельцев. Расспросить же друга, как она выглядит, не догадался. Но вскоре я понял, в чем дело, и совсем перестал следить за удочками. Она зябко втянула в плечи голову и опустила на зоб длинный клюв.

Кир Булычев Фантастика - Поселок текст

Такую книгу, чтобы каждый, кто прочитает ее, положил бы на своем окне по тридцать конопляных зерен… Обхватив лапками семечко, она неторопливо расклевывает его на кончике линейки. Солнечные лучи просвечивают перья, зарываясь в их глубине, точно так же, как они отсвечивают в куске сахара. Малыш сердился, нетерпеливо перебирал лапками и, выпутавшись из травинок, упрямо лез на крыло. Черемуха почти совсем облетела за ночь и густо насорила листьями на веранде. Перебирая мокрые, дышащие влажной свежестью цветы, она сказала: — Вот и осень. Сад медленно увядал, осыпался, так и не запылав яркими осенними красками. Потом она шинковала для засолки капусту, а я садился за работу или, если попадалось что интересное, читал вслух. Последний раз я был в лесу, когда он стоял еще совсем зеленый, полный беспечного птичьего гомона. Ветры обнажили деревья, далеко вокруг развеяли листву, и стоит лес странно пустой и прозрачный. Лесину украсть або живность какую без надобности загубить — пропащее дело… Они возникают по обе стороны тропинки, которая ведет нас с дедом Прошей в самое сердце леса. Огорченный, я положил раковину в карман и пошел домой. Увидев на стене туго набитый листьями мешок, я снял его с гвоздя, чтобы вытряхнуть: листья-то теперь не понадобятся. А потом бабушка отнесла рюкзак в кладовую и повесила его на гвоздь… Раньше этого времени начинать варить чай нельзя: покажется невкусным. » Я когда-то читал про эту птичку, но описания не запомнил, а живой видеть не приходилось. Иногда разыгравшаяся мальва задевала поплавки, они вздрагивали, заставляли меня насторожиться. Солнце плавило остатки снега, и воздух звенел от стеклянного шороха бессчетного множества подтаивавших льдинок, от стекающей капля за каплей где-то в тайниках сугробов талой воды. В нескольких шагах под деревом стоял подрамник с неоконченным этюдом — рыжий дуб на краю опушки. По дороге заехал в деревню, наказал Степке, чтобы добыл червей и принес ко мне на приваду. Тугие перья одно к одному так ладно пригнаны, что казалось, будто гусь высечен из глыбы рафинада. Но всякий раз, не удержавшись, кубарем летел в траву. Рассвет нехотя просочился сквозь серое, без единой кровинки небо. Кутаясь в козий платок, она вносила самовар, и мы от нечего делать принимались за долгое чаепитие. На подоконнике, пронизанная солнечными лучами, молодо и свежо зеленела герань. Сквозь тонкую сетку голых ветвей черемухи безмятежно голубело начисто вымытое небо. Я попросил у тети Оли небольшой грибной кузовок, перекинул через плечо двустволку и зашагал в лес. И я, очарованный, смотрю на эти с детства знакомые полотна: сумрачные еловые дебри, бронзовостволые сосновые боры, светлые, все в солнечных пятнах дубравы, ромашковые опушки, лесные проселки с лужицами в колеях… Эти картины развертываются передо мной во всю ширь. Долго я возился с ней, клал так и этак, осторожно подсыпал под нее песок, насыпал внутрь, но так и не смог извлечь ни единого звука. Как он мог оказаться в кладовой, в крепко затянутом рюкзаке, подвешенном на высоте двух метров? Когда мы оставили ежа в кухне, он, побегав среди незнакомых предметов, опять залез в рюкзак, откуда пахло родным лесом и его собственным запахом. А когда погаснут самые высокие перистые облака и сумерки загустеют настолько, что не станет видно поплавков, пожалуйста, разжигайте костер и вешайте на огонь котелок. Я тепло пожал руку товарищу и пообещал продолжить дружбу с зимородком. » — подумал я, когда приятель был уже далеко.— Как я его узнаю? Поплавки недвижно белели среди темно-зеленых лопухов кувшинок. — Это, братцы, с нашенского долбануло,— простонал раненый матросик.

Автомат ягодки